ВОСПОМИНАНИЯ САУТИЕВА МУССЫ О СЕРГО ОРДЖОНИКИДЗЕ

По-моему Орджоникидзе приехал в начале лета и сразу же почти попал в августовские события,Вопрос: Вам приходилось до августа видеть Орджоникидзе?Саутиев: До этого я был членом Ингушского Национального Со­вета и там же встречал Орджоникидзе.Впервые я встретил Орджоникидзе в июле месяце, когда он объез­жал Ингушетию и побывал почти во всех населенных пунктах, так что его уже сразу почти все знали.Первое впечатление, которое было на 1-м съезде у нас, в Ингуше­тии от него это то, что Орджоникидзе со свойственной ему откровен­ностью высказывал свое мнение. Своей откровенностью он сразу рас­положил к себе всех. Орджоникидзе потом у нас очень часто бывал в Национальном Совете, где на него смотрели так, что раз Орджоникид­зе сказал, то так оно и будет. Это способствовало тому, что мы говори­ли с народом в Национальном Совете, это подтверждалось появлением Орджоникидзе и, таким образом, ингушский народ к августовским со­бытиям был не только подготовлен, но стал на стороне советской вла­сти. Сам лозунг, выброшенный белыми в августовские дни, был «Бей большевиков и ингушей».Как начались августовские события:Я приехал со съезда поздно, часа в 4 дня и уже через час началась бомбардировка с левого берега Терека. Я в то время жил на Возвышенской улице с семьей. Утором, после начала восстания, я решил пройти по улице. Дошел до улицы Толстого, там из одного недостроенного дома выходит бывший офицер и обращается ко мне.-   Вы полковник Саутиев?.-   Почему Вас это интересует?.-   Просто, как бывшего офицера, хотя бы и так, а что вы хотите?
Тогда он подводит меня к водоразборной будке, где что-то написано испрашивает: – Вы не знаете, что сегодня за события?.  Я ответил, что только что вышел, слышу стрельбу, но точно себе не представляю, что
это такое. Он говорит мне: – Разрешите Вас предупредить, что если вы пройдете, вас могут сейчас же убить как ингуша. Особенно опасно, если Вас застанут казаки. В это время разъезд казаков в 5-6 человек
показался с восточной стороны улицы Л.Толстого, он говорит: «Идем­те, идемте» и потащил меня в ворота. Разъезд поехал в одну сторону, а мы пошли в другую. Он говорит: «Я прошу Вас, не ходите, идите об­ратно домой, видите, идет восстание». Я вернулся обратно. Этот день
прошел. Я пытался, кого ни будь послать в Ингушетию, но никого из близких нигде не было.Меня спасли таким образом. Узнали, что Саутиева в Ингушетии нет.На третий день, после того, как началось восстание, в 9 часов утра явилась Ингушская молодежь, звонят. Я посмотрел в окно, как будто лица ингушские. Говорят. Мы пришли за вами, семья молчит. Жена говорит, ты уходи, а мы останемся. А я думаю: черт его знает, что мо­жет еще быть, и говорю приходите через полчаса, все будет готово. В это время бомбы уже метали из окон. В общем, так или иначе, с помо­щью ингушской молодежи я вышел вместе с семьей из дому. После того как мы перебрались через госпитальный двор (нас было семь че­ловек вооруженных) дошли до полотна железной дороги, я говорю мо­лодежи, теперь идите, я пройду, сам и пошел с племянником, семьей и тремя ингушами. Смотрю около железнодорожных мастерских толпа -пешие и конные ингуши. Идти прямо по Базоркинскому шоссе нельзя, потому что на него наступали казаки, у них там стояла засада. Поэтому с правой стороны железной дороги была протоптана пешая дорожка. По ней я отправил в Базоркино семью и племянника, а сам подошел к толпе. Здороваюсь, « В чем дело? Кто у вас старший?» Они говорят старших у нас нет. Смотрю народ верхами, на повозках, на линейках, все ингуши, правда, потом там оказалось несколько человек осетин. Я спрашиваю, где Национальный Совет. Отвечают, что позавчера На­циональный Совет перешел из Назрани в Уваровское имение, что там также почти все ингуши со всех аулов. А мы пришли сюда посмотреть, что делается в городе. В то время как мы говорили подошел близко разъезд казаков, казаки дали залп, ранили несколько лошадей и двух человек ингушей. Толпа стала шуметь. Я спрашиваю «Это у вас по­вторяется часто?» «Да, часто». «А вы что делаете против этого?» -«Ничего». Я спрашиваю, может быть, из бывших урядников кто ни будь, есть, говорят, есть, а мулла есть – нет. Вышли несколько человек из служивших в ингушском полку человек 20-30. Я их собрал и гово­рю. «До тех пор, пока мы не сгоним казачью заставу с того холма, бу­дут повторяться такие вещи». Вам необходимо занять холм и иметь там свою заставу. Тогда вам ничего не будет. Я сам не имею директив Народного Совета и ничего сделать не могу. А пока пойду с этими людьми и мы сгоним эту заставу и она больше не придет, потому что казаки также боятся, как и мы. Вы не принимаете мер против них, вот они и работают. Я отправил шесть человек в обхват вправо и шесть человек в обхват влево. Когда казачья застава увидела нас, она сразу бросилась бежать, оставив часть своей амуниции и лошадей. Мы разбились на три отделения, на холме я оставил пять человек. А затем, говорю – нужно их сменять. Оставил еще для связи 5-6 человек, вер­нувшись обратно, взял с них слово, что они организуют три смены, назначат старших и, таким образом, не будет повторяться эта история с обстрелом. В это время подходит ко мне Арсагов и еще 5-6 человек керменистов. Они обратились ко мне, говорят, что мы в силу необхо­димости вынуждены были бежать из города, отстали и выбрались в эту сторону, мы бы выпросили, чтобы нас не принимали за врагов в этой среде, так как в городе мы жить не можем, а ехать, не знаем, куда и как. Я объяснил населению, что эти осетины керменисты, которые так же, как и мы стоят за революцию и за советскую власть. Я знаю их лично, они вам в будущем помогут, а сейчас мы должны им помочь и не трогать их. Народ так и обещал. Между прочим, они были верхами. В общем, примирение состоялось, и я говорю Арсагову: «Если хотите поедем дальше в Уваровское, вы там можете быть также спокойны, а если не хотите, можете основаться здесь».Я прошел по дороге с километр. В это время навстречу едет ин­гуш на арбе, он довез меня до камбилеевского моста, а оттуда дошел в Уваровский сад, где находился Народный Национальный Совет. Там я застал двух членов нашей фракции. Мне сказали, что у них собралось много народа, и никакой связи с городом нет, что они хотели бы от меня узнать новости, потому что я был в городе и знаю, что там дела­ется. Я им рассказал о положении, сказал, какие вывешены лозунги. После рассказа Председатель Национального Совета Джабагиев собрал сейчас же Национальный совет, на котором я сделал приблизительный доклад в том же духе, что я видел в городе, какое впечатление и т.д. Я задал вопрос, имеете ли вы право по конституции Национального Со­вета объявлять войну или мир. Мне сказали, что нет, и мы решили, что один Нац. Совет не может решить этот вопрос. И постановили на дру­гой же день собрать Национальное Собрание всего ингушского народа, для того чтобы население узнало, за что будем драться или не драться.Вопрос: Орджоникидзе был на этом заседании?Саутиев: На заседании не был, а на съезде был, причем на съезде Орджоникидзе выступал. Все было подготовлено. На другой день со­брался многолюдный съезд, собравшиеся не вмещались в поселение. В каждом дворе стояло по несколько арб. На этом съезде давали возмож­ность выступать всем. Выступал и Орджоникидзе. В конце концов, выбрали тройку в составе Джабагиева – председателя национального совета, Исак – муллы Чапанова и меня, причем шариатская часть воз­ложена была на Чапанове, гражданская на Джабагиева и военная на Саутиева. Орджоникидзе знал об этих кандидатурах и одобрил их. Я лично говорил, что я еще офицер молодой и считал бы необходимым, чтобы был еще кто-нибудь из полковников или генералов. Националь­ный совет настоял на том, чтобы был только я. Орджоникидзе говорит «Все равно, так или иначе, будешь ты». При Национальном Совете у нас был и Военный совет, туда входит три генерала, два полковника. Таким образом, с этим было покончено. В этот же день было выделено из офицерской молодежи 2-3 человека, из которых одного я посадил в канцелярию, так как было некому писать. Тут же мы выделили от каж­дого аула, в зависимости от количества, населения людей, составили отряды, или, как их называли, сотни, назначили во главе каждого их муллу, или Муталима. Между прочим, был Кази-мулла и Шадиев, ко­торых хорошо знает Орджоникидзе.Налицо оказалось громадное количество бойцов. Назрановские и горские аулы оказались почти все. Нам пришлось взять назрановцев, а из окраинных аулов, соприкасавшихся с казаками – только часть. Мы вынуждены были взять эту часть только потому, что иначе эти аулы считали бы себя кровно обиженными нами, если бы мы отказались от их услуг в нашей борьбе. Оставшихся мы направили к казачьим грани­цам, опасаясь нападения со стороны Карабулака.По окончании съезда формирование отрядов и составления спи­сков было поручено начальникам отрядов. Карты у нас были пятивер­стные. Сам я в этих станицах, к сожалению ни разу до этого не был. Мы – все тройка, чтобы разработать план пошли в дом Уварова. Пер­вая задача была с наступлением сумерек прекратить связь между горо­дом и хутором Тарским (Ангушт). Вечером это было выполнено, и мы получили теперь телефонные провода. Сейчас же мы поставили заслон между городом и Сунженскими станциями ниже Сапицкой будки. Не помню, был ли тогда Фигатнер. Тогда большевиков среди нас было мало и сил было мало в Красной Армии. Объектом наших действий были эти три станицы. Мы должны были обезоружить их или добро­вольно или путем насилия. Добровольно они не соглашались (мы им писали об этом). Теперь мы наметили, чтобы горцы Галашкинского района наступали на Воронцово-Дашковскую (Товзин юрт). Сурхохи, Экажево, трое Ачалуков (Верхнее, Среднее, Нижнее) и Назрановские аулы на станицу Сунженскую. Долаково, Кантышево, Базоркинские хутора и Барсуки на хутор Тарский. В общем, составилась непрерывная боевая линия. Таким образом, уже к утру после съезда мы станицы обложили.Утром Галашкинский район начал наступать через хребет и леса на Воронцово-Дашковскую (Товзин-юрт) по единственной малопроезжей лесной дороге. У них была старая пушка, оставшаяся со времени Кавказской войны и заряжавшаяся камнями. На волах они подняли ее на хребет Сайбиндук, заряжали ее чем угодно. Потом шла сильная ру­жейная стрельба. И Воронцово-Дашковская (Товзин-юрт) была взята раньше всех.По всей линии было задано, ни кого не выпускать из станицы, ни кого не выпускать в станицы и суживать кольцо осады. По нашим све­дениям, Сунженская (Ахки-юрт) была хорошо укреплена. Вокруг нее были проволочные заграждения и волчьи ямы. Так как еще в апреле была взята станция Фельдмаршальская (Алхасты) теперь Асиновское ущелье находилась в нашем ведении, и никто нам оттуда не грозил. Таким образом, станицы на другой день были отрезаны как от города, так и от прочих станиц Сунженского отдела.На второй день всем станицам опять было предложено, доброволь­но разоружится. Они отказались. Тогда было принято решение в удоб­ных случаях открывать огонь, суживать кольцо осады и войти в огне­вую связь с охранявшими станицы казаками.Все вопросы военных действий согласовывались с Серго, и в даль­нейшем он постоянно держался в курсе дел. Одновременно в городе тоже шла неравная борьба с восставшими казаками.На третий день осады в наш штаб явился Чермен Баев и от имени осетин (когда началась эпопея, масса осетин с городских слободок ук­рылась в хуторе Тарском) просил нас пропустить их в селение Ольгинское. Нами сейчас же была написана соответствующая бумага пол­ковнику Рошупкину. Ввиду того то, что дети, женщины и старики ук­рылись у вас от огня, мы просим пропустить их через линию фронта в селение Ольгинское. Баев с этим ушел.Кажется, что в вечер того же дня Баев сообщил нам, что Рощупкин отказывается выпустить их.На другой день мы вновь подтвердили и Рошупкину и атаману ху­тора Тарского нашу просьбу и прибавили, что вы несете всю ответст­венность за жизнь детей и стариков. И по взятии станиц мы будем спрашивать у вас за их жизни.На следующий день мы получили согласие на выход осетин. Ме­стом выхода был назначен хутор Гадаборшева. И вот осетины, дети, женщины, старики – и священников было много, выехали на своих подводах из Тарской (Ангушт). От Ингушей была выделена соответст­вующая делегация. Обнимались. В первый раз я видел, как целовались осетинские священники и ингушские муллы. В рот землю брали. Кля­лись: вечной дружбе с ингушами. Они заверяли, что завещали своим внукам и правнукам вечно хранить дружбу с ингушами. Мы из одного гнезда вышедшие птички.Мы дали им провожатых и проводили их через Базоркино. Когда эта громадная колонна шла через мост, ольгинцы испугались и хотели бежать. Чермен выскочил вперед и успокоил их.На четвертый день осады приехал Саша Гегечкори и просил помо­щи. Сражаясь в городе, он отступил уже за Курскую слободку.Среди городского населения начинались колебания.-Сколько тебе надо?-                                                         -Человек сто- полтораста -                                                              Я дал ему триста человек, главным образом базоркинцев под ко­мандой Кази – Муллы и Шапиева.Ты встретишь их завтра на рассвете у Курской слободки. Их при­ход настолько воодушевил красных, что белые в тот же день были из­гнаны до Чугунного моста, на другой день – за Чугунный мост и город считался уже взятым.Эти наши всадники, которые прибыли в город, были использованы потом как ядро для организации Владикавказского Ингушского отряда.Для нашей тройки характерен такой момент. На первом же заседа­нии ее Васан-Гирей Джабагиев настаивал на том, что нужно сразу уда­рить по станице Сунженской, как наиболее укрепленной.(Там было много воинских частей, были Волжский и Кизляро-Гребенской полки, много офицеров. А ведь наш брат горец, как ни храбр он, на фонте не был).Я доказывал, что если налет будет неудачен, мы можем потерять не только хутор Тарский, (Ангушт), но и свое Базоркино, так как в случае неудач боевое настроение ингушей может сразу упасть. Спор разгорелся горячий. Нас было трое и Гапур Ахриев. Дело дошло чуть не до драки. Я настаивал на том, что нужно действовать осторожно и уверенно и говорил, что если всеми силами распоряжаюсь я, на это не пойду.Член нашей тройки Чапанов считался шейхом. Васан-Гирей пред­ложил: Давайте спросим нашего шейха, о Мулла продолжал сидеть, нахлобучив папаху и держа руку в кармане: перебирал четки.Джабагиев обратился к нему:Ты видишь, мулла мы спросим о том наступать ли нам прямо на Сунженскую (Ахки юрт), или нет? Мусса говорит, что нет. Каково твое мнение.-Я согласен с Муссой, ответил Чапанов -                                                                                              -А почему? Мне так кажется -                                                                                                       А мне кажется, что он шейх, – обрадовался я.- Черт с тобой. Я не хочу оставаться в дураках. Делай что хочешь. А мы могли делать что хотели. Ведь по избрании нашей тройки народдал клятву:Исполнять все, что тройка скажет. Эта тройка ответственнаяперед богом, а ни перед нею.Каждый день мы суживали осаду. Казаки нервничали. Наши тоже. Хотелось по скорее взять их. Подошел день, когда я решил сделать удар, начав с хутора Тарского (Ангушт) наиболее выдвинутого. Взяв его, мы сразу же расчленили бы станицу Тарскую (Ангушт) от стани­цы Сунженской (Ахки-юрт).Чтобы действовать вернее, мы часов в одиннадцати утра открыли по Сунженской (Ахки-юрт) артиллерийскую стрельбу. Отрядам, осаж­давшим Сунженскую (Ахки-юрт) было приказано форсировать огонь и по возможности продвигаться, но не далее указанной зоны: на ору­жейный выстрел. Все это сделало свое дело. Из станицы Тарской (Ан­гушт) и из хутора была послана помощь Сунженской (Ахки-юрт). День был пасмурный. Я объехал весь фронт. Дело в том, что взятием Ворон­цово-Дашковской (Товзин-юрт) мы создали в свое время угрозу тылу Сунженской (Ахки-юрт). Против хутора Тарского (Ангушт) стояло два допотопных орудия. Со стороны Сурхахов были две гаубицы. Бомбар­диром у нас был красногвардеец, оставшийся от какого то отряда.-Первый выстрел в церковь – предложил он.-                                                                                                        -А ваша религия позволяет вам? – спросил я, и он ответил:-Ничего.-                                                                                                 Первым выстрелом он снес колокольню.Тогда давайте уменьшать и увеличивать прицел, чтобы снаряды падали по окраинам станицы.Я условился, что вечером три выстрела из гаубицы будут сигналом к наступлению на хутор Тарский (Ангушт). Что так только наши при­близятся к стогам, они подожгут их и это будет знаком того, что хутор взят.Дали три гаубичных выстрела. Начали наступать на хутор Тарский, а вокруг Сунженской форсировали огонь. Как только загорелись стога, я въехал в хутор, взятый без больших потерь. Было еще условленно, чтоб никаких грабежей не допускать. И это было выполнено.Взяв хутор, мы поставили заслон между станицами и Сунженской (Ахки-юрт) и Тарской (Ангушт). Мне было ясно, Рощупкин, осознав ошибку, сделает попытку отбить хутор. Поставили четыреста человек с наказом, что если будет наступление со стороны Сунженского (Ахки-юрт), подпустить наступающих на сорок шагов и тогда открыть огонь. После этого я направился в Базоркино. Ночь. Дождь. Камбилеевка разлилась, так что нельзя было определить, куда она течет, где искать бро­ду. Вдруг выстрелы, мы поскакали обратно: Или победа навсегда, или поражение. По дороге встретили трех всадников, думали, что это казаки.Мы шли с донесением, что нападение на нас было. Мы его от­били.Приехали в штаб. Там Вассан-Гирей.Сегодняшний день – день счастья: станицу, отобранную у нас шестьдесят лет назад, мы взяли обратно.В ту же ночь было написано в Сунженскую и Тарскую предложе­ние, без дальнейшего кровопролития до двенадцати часов дня сдать оружие и сдастся.Парламентеры отправились с письмом в Сунженскую, а напра­вившиеся в Тарскую встретили в пути делегацию из пяти стариков. Стариков доставили в штаб и они сообщили, что они присланы сюда в качестве заложников того, что оружие будет сдано.Мы им ответили, чтоб оружие они сдали, что все остальное решит советская власть и отпустили их к большому их удивлению. Они уеха­ли и в одиннадцать часов дня часть Тарского оружия была доставлена в штаб на подводах.Около двенадцати часов [Рощупкин] сообщил, что он готов сдать оружие и одновременно направляет подводы с оружием.В то время как мы этот ответ получили, приехал Серго, Бутырин и другие. Город был уже освобожден от белых. Они нас поздравляли. Мы стояли радостные. И в это время появился над нами аэроплан, сбрасывавший прокламации, в которых Бичерахов предлагал Сунжан-цам держаться и сообщал, что помощь идет.А казаки уже выгружали оружие и ругались. А Серго смеялся:- Ничего. Пусть идет. Мы ему тоже покажем.В течение трех дней Сунженская станица сдавала оружие: два ору­дия, много бомбометов, пулеметов. Далеко не все они сдали.Даже в 23 году мы находили в колодцах патроны, упакованные в цинковые ящики, пулеметы зарытые на кладбище и т.д.Взятием станиц августовское восстание было ликвидировано.Станицы были разоружены и Народный Совет предложил в тече­ние определенного срока выселиться в Моздокский район.Очень характерен такой случай. С казаками, сдававшими оружие, приехал Воронцово – Давшковский старик, старше ста лет. У него в станице была пасека и дом полная чаша. Казаки плакали, когда сдавали оружие, проклинали, ругались. И этот старик сказал им:«Вы плачете, а я смеюсь. Я был самым богатым человеком в ста­нице. У меня было столько-то ульев пчел, столько-то скота, а теперь я заплатил свой долг. Я помню, как когда мы выселяли ингушей, мы не давали им допечь хлеб и выбрасывали детей из люлек».Это произвело большое моральное действие. И слезы прекрати­лись, и злоба исчезла. По крайней мере, на данный момент.В феврале 19 года мы имели уже дело с Деникиным, который про­шел всю Кубань, Дон и Терек. Не встречая сопротивления, дошел он до города и до наших аулов – Кескема, Долакова, Кантышево.Сведения о движении Деникина у всех у нас были довольно скуд­ные.В городе дело обстояло так: западной частью города командовали Гикало и Агниев (Гегечкори был уже ранен). Против них действовал Шкуро. Против Долаково и Кантышево наступали генералы Гейман и Расторгуев. Генералу Ляхову принадлежало общее командирование. Уполномоченным по Терско-Дагестанскому краю был генерал Эрде-ли.Цель обоих направлений – городского и Долаковского – заключа­лось в том, чтоб перерезать большевикам путь при их отступлении на Грозный. Отряду, наступавшему на город, задано было, сверх того за­хватить Военно-грузинскую дорогу и препятствовать отступлению большевиков в Грузию.В Кескемском районе, во главе добровольческого отряда был гене­рал Султан – Келеч – Гирей (черкес). Сотня черкесов быстро прошла, не заметив наших людей, стоявших в охране. День был туманный. Сотню окружили и захватили. Узнав об этом Келеч – Гирей (была пят­ница) явился в мечеть и поклялся там, что он не знал, что ингуши про­тив Деникина. Он дал слово прекратить всякое наступление и продол­жать путь дальше по казачьим станицам, вдоль Терека.Ну, если ты даешь слово, уходи, ответили ему старики. Он слово выполнил. Ушел обратно и направился по терским станицам. Говори­ли, что белые предали его за это суду.Взамен Келеч – Гирея стал действовать отряд, под командой какого-то артиллерийского полковника. Отряд был более сильный: артил­лерия, пластунская бригада и кавалерия. К этому времени бои завяза­лись и под Долаковым. На долаковском фронте Серго очень часто бы­вал сам. По словам Деникина ему под Долаково было оказано самое отчаянное сопротивление.В Кескемском районе артиллерийский полковник начал наступле­ние, имея карательные тенденции, причем участвовали в боях все три рода оружия. Белые сосредотачивались в Муртазово и потом через Ахлово и Исламово переходили на ингушскую территорию. Полковник, имея впереди пластунов, пошел в наступление галопом.Но и оно оказалось катастрофически неудачным. Одних трупов пластунов было поднято девятьсот слишком от Кескемского озера и до Акбоша. Пластунов тоже ингуши пропустили в тумане, хотя те имели дозоры и разъезды. Потом с места в карьер на них налетели конные и стали рубить. Они быстро спешились и стали рубить врукопашную. Кабардинцы никакого участия в этих боях не принимали, потому что Калмыков и Катханов находились в Ингушетии и были заняты боями на Камбилеевке.После такой неудачи белый отряд никаких серьезных действий не предпринимал. Ограничивался нащупыванием и разведкой. И вступил на ингушскую территорию лишь тогда, когда пали город, Долаково и Кантышево.Бои под Долаково и Кантышево продолжались шесть – семь дней. Были рукопашные схватки. Разъезды сплошь да рядом сталкивались. Бои шли непрерывные и Деникин все время подкреплял своих, чем только мог.В ночь падения Долаково последние наши части отступили на На­зрань и через день Серго и комиссары ушли на Галашки.Что касается города, то от точной информации воздерживаюсь. Одно могу сказать: отряды, отступавшие в Грузию, прошли благопо­лучно, потому что им помогали и Редантский район и Длинная Долина. В общем командование добровольческой армии не смогли выполнить задачу – задачу перерезать путь, отступающим в Чечню и в Грузию.Генерал Деникин произнёс о нас:«Эта самая маленькая количественно нация на Северном Кавказе, оказала самое серьезное сопротивление».Имело колоссальное значение та глубокая вера и уважение, какие внушил к себе Серго. У нас нет ни одного аула, где бы не был Серго, где бы он с население не говорил. Доверие к ней облегчало работу пар­тийцев из ингушей. Ингушские массы верили в Серго и были все за одного и один за всех. Благодаря этому ингуши смогли вынести те ис­пытания, какие выпали ни их долю. Ведь врагов и исконных и искус­ственно натравленных было у ингушей много.Серго придавал громадное значение действиям в Назрановском и Кескемском районах. Если бы ингуши пропустили белых, то пути от­ступления были бы перерезаны. Ведь так принято в военной науке: пути отступления должны быть обеспечены. Серго обеспечил их.Карательные  мероприятия Деникина еще более укрепили нена­висть ингушей к Деникину. Серго сказал: – Я не скажу, прощай, не до свидания. Придти мы придем и придем с победой. 

РЦХИДНИ. Ф 85, «Г.К. Орджоникидзе», Оп. 1.

Архивный вестник ГАС РИ , 2007 г. (вып. IV)   

Обсудить на форуме

This entry was posted in История and tagged , , , , . Bookmark the permalink.

Comments are closed.