Майкл Ходарковский. В королевстве кривых зеркал. [Архив]

Adler

25.03.2007, 22:10

В королевстве кривых зеркал
(Основы российской политики на Северном Кавказе до завоевательных войн XIX в.)

Майкл Ходарковский, профессор российской истории Университета Лойолы, Чикаго.

12 мая 1997 г. Президент России Борис Ельцин и президент недавно провозглашенной Республики Ичкерия Аслан Масхадов подписали мирный договор между Россией и Ичкерией. Конечно, в самом факте заключения мирного договора, каковые обычно заключаются независимыми государствами, между Россией и одной из республик, которую Москва считает неотъемлемой частью России, присутствует немалая доля иронии. Лучше всех эту проблему сформулировал российский сатирик Михаил Жванецкий: «Как дать независимость и оставить в составе».

Подобное несоответствие политической риторики реальности всегда было свойственно российской колониальной политике. Обычно российские власти при первых же контактах с коренным населением настаивали на том, чтобы те присягнули в верности царю и стали российскими подданными. И несмотря на протесты коренного населения, а также невзирая на то, что наблюдения местных российских чиновников и военачальников резко расходились с официальной точкой зрения, российское правительство на протяжении весьма длительного времени упорно считало местное население своими подданными. Так, в 1830 г., спустя много времени после того, как чеченцы были признаны российскими подданными, командующий российской армией на Кавказе барон Р.Ф. Розен отмечал, что «расположение и преданность правительству российскому в народе сем вовсе не существует» . Российские имперские власти предпочитали объяснять неприязнь чеченцев и других народов Северного Кавказа «их варварством и хищническими нравами». Тем же, кто пытался подвергнуть сомнению политику правительства и предложить ей какую-то альтернативу, чинили всяческие препятствия .

Советские идеологи на свой лад продолжили эту российскую традицию, создав понятие «добровольного вхождения народов в Российскую империю» и приписав России «прогрессивную роль». Лишь советским идеологам было под силу назвать кровавую историю покорения Кавказа, повлекшего за собой десятки тысяч жертв с обеих сторон, «добровольным вхождением» в то, что затем должно было стать «братским единством народов» . Результатом осуществлявшейся десятилетиями официальной пропаганды стало то, что распад Советского Союза как многонационального и полиэтнического государства явился неожиданностью даже для наиболее проницательных наблюдателей как в самом СССР, так и за его пределами.

В этой статье, однако, речь пойдет не о национальной политике Советского Союза и не о многократно обсуждавшемся ранее завоевании Кавказа Россией в XIX в. Ниже я остановлюсь на политике российского правительства на Северном Кавказе и том отпоре, который оказывали колонизаторам чеченцы, кабардинцы, кумыки и другие кавказские народы начиная с первого появления русских в этом регионе в 60-е годы XVI в. и вплоть до завоевательных войн 30-х годов XIX в.

Как всегда в подобных случаях, российскому правительству пришлось столкнуться на Кавказе с типичными для колонизаторов проблемами: как усмирить народ, который, в соответствии с местными традициями ведения войны, совершал набеги и захватывал пленных с тем, чтобы затем держать их в качестве заложников или продавать в рабство; как вести войну с неуловимы ми в малодоступных горах партизанами; каким образом подчинить местные обычаи и нравы российскому законодательству и правопорядку с тем, чтобы народ, общественный уклад которого столь отличен от российского, мог войти в состав Российской империи.

Как будет видно из дальнейшего изложения, российское правительство в разные периоды прибегало попеременно к двум классическим разновидностям колониальной политики. Первая состоит в том, чтобы сеять между местными народами вражду. Другая доктрина, напротив, предполагает объединение народов под властью одного правителя, представляющего в свою очередь, интересы России. И хотя в разное время российская колониальная политика могла принимать различные формы, российское государство осуществляло колонизацию Кавказа последовательно и планомерно.

Вместе с покоренными Россией Казанью и Астраханью к русскому царю перешла и роль главы бывшей Золотой Орды: многочисленные народы, населявшие земли от Сибири до Северного Кавказа, посылали в Москву своих представителей с тем, чтобы заключать с ней торговые сделки и военные соглашения. Так, в 1557 г. в Москву прибыло посольство кабардинского князя Темрюка. Дочери князя вскоре предстояло стать второй женой Ивана IV. И как это было принято и тогда, и много времени спустя в отношениях с покоренными народами, царь предоставил в распоряжение Темрюка отряд из пятисот стрельцов вместе с русским военачальником. Этот отряд помог Темрюку победить его соперников в Кабарде и должен был защитить его от крымского хана и от дагестанского шамхала (верховного правителя кумыков). Через несколько лет Темрюк снова счел необходимым обратиться к русским за помощью с тем, чтобы на Тереке была возведена крепость для его защиты. Вскоре после этого на подмогу Темрюку из Астрахани были отправлены вооруженные пушками отряды стрельцов, которые и основали Тарки (Терский городок).

С 60-х годов XVI в. именно эта северо-восточная область Северного Кавказа (северная часть сегодняшнего Дагестана) стала центром российской экспансии. К 1800 г. большая часть равнинных земель Северного Кавказа, освоенных русскими поселенцами, уже находилась в подчинении Российской империи. Горы же и предгорья, по-прежнему заселенные местными жителями, были отделены от равнины цепью укреплений, возведенных на всем пространстве от Каспийского моря до Черного.

Освоение Северного Кавказа представляло собой длительный и трудный процесс. Все препятствовало быстрому и успешному завоеванию: отсутствие у Москвы необходимых для этого средств, рельеф местности - бесплодные степи и малодоступные горы, сопротивление коренного населения, поддержанное местным духовенством и соседними исламскими государствами.

Сначала российское государство интересовала не земля, а сами местные жители. Предполагалось, что они станут российскими подданными и будут служить в нерегулярных войсках, расположенных вдоль неспокойной южной границы, которую правительство постоянно укрепляло. Поскольку большую часть этих земель составляла степь, в определенное время года служившая коренному населению для выпаса скота, эти земли можно было без труда объявить никому не принадлежащими и предъявить на них права. К концу XVIII в. в российской колониальной политике все большее значение стало приобретать распределение и эксплуатация земли и естественных ресурсов.

Покоряя Северный Кавказ, Россия действовала точно так же, как и другие колониальные государства. На начальной стадии экспансии для обеспечения лояльности коренного населения - российское правительство могло прибегнуть лишь к непрямому правлению. Правда, политика подкупа местных правителей и манипулирования интересами различных группировок не принесла значительного успеха. В середине же XVIII в. увеличившееся военное присутствие России, приток колонистов, а также ощущаемая коренным населением необходимость ведения торговли с Россией позволили ввести на захваченных землях прямое правление. В последнее десятилетие XVIII в., пытаясь внедрить российскую правовую и административную систему в этом регионе, правительство ввело систему местных и приграничных судов.

Если методы, используемые российскими властями, походили в принципе на то, как действовали западные колониальные державы, то цели тех и других существенно различались. Основным и постоянно действующим стимулом экспансии России на Кавказе были геополитические интересы государства, в то время как колониальная политика европейских стран как в Северной и Южной Америке, так и в Азии была продиктована преимущественно экономическими соображениями. Ср., например, ту роль, которую сыграли такие крупные европейские торговые компании, как Компания Залива Гудзон и Британская комиссия Восточной Индии: последняя управляла Индией вплоть до 1858 г., когда она в конце концов передала бразды правления британскому правительству . Колонизация же Северного Кавказа с самого начала носила ярко выраженный государственный характер.

Кавказ традиционно считался областью российской экспансии, которая обычно преподносится как победное продвижение российской армии, время от времени прерываемое восстаниями коренного населения, или как арена соперничества России с Османской империей и Персией. Однако такой подход отводит коренному населению Кавказа лишь роль пешек в той игре, которую вели властители империй.

Я предлагаю рассматривать этот регион как то место, где произошла встреча двух различных миров: мозаичного мира существовавших на Кавказе языческих и мусульманских обществ с примитивной политической организацией и экономикой, основывавшейся на низкоразвитом пастушестве и натуральном хозяйстве, и мира людей, пришедших сюда из России, с ее бюрократическим аппаратом и военной машиной, геополитическими интересами и миссионерской амбицией эпохи Просвещения.

Кривые зеркала

История российской колонизации построена на неверном понимании реальности, ложной интерпретации фактов и их искажении обеими сторонами. И российское государство, и коренные народы Кавказа исходили из ложных посылок и, соответственно, нереалистических ожиданий. И те, и другие представляли друг друга так, как это было им выгодно, что сопровождалось приличествующей этому риторикой. Так, народы Кавказа сначала были представлены. как «государевы холопы», которые «слово свое нарушают», а позднее как «дикари и варвары», которых нужно обратить в христианство и приобщить к цивилизации. Такой была точка зрения России. С высоты же Кавказских гор русские представлялись местным правителям как военная сила, которую можно было использовать в борьбе друг с другом. И лишь позднее, когда военная мощь русских оказалась неодолимой, они были названы «неверными, гяурами», которым надо дать отпор во имя ислама.

В течение долгого времени российские власти не представляли себе всей сложности региона и специфики населяющих его народов. Рапорт, составленный в 1784 г. генерал-губернатором Кавказа П.С. Потемкиным заканчивался на такой ноте: «Находя во множестве оных подробности маловажные, но общее основание нравов и одинаковой род жизни, то описывая кабардинский народ, и подаю понятие и обо всех живущих в горах и у подошвы Кавказских гор».

Различия между народами Кавказа тем не менее существовали, причем значительно более существенные, чем это представлялось генерал-губернатору.

Кабардинцы представляли собой самую большую группу среди других народностей, именуемых адыгами, - самого могущественного и численно преобладающего над прочими народа Северного Кавказа, известного соседям по обе стороны границы как черкесы. Адыги заселяли почти весь Северокавказский хребет от Черного моря до Каспийского. К югу от Терека находилась территория Большой и Малой Кабарды, занимавшая большую часть центрального и северо-восточного Северного Кавказа. К юго-востоку от Кабарды располагались многочисленные селения народа, впоследствии ставшего известным под именем чеченцев. С юга с кабардинцами соседствовали ингуши, осетины и балкарцы.

Крайнюю северо-восточную часть Кавказа населяли кумыки, тюркский народ, живущий на севере Дагестана. Резиденция их правителя, шамхала, с его двором и администрацией, находилась в городе Тарки. В течение длительного времени Тарки был также одним из исламских центров, в котором располагалась резиденция шейх-уль-ислама - главы кумыкского мусульманского духовенства. Однако, несмотря на ограниченную власть шамхалов, политическая организация кумыкского общества была не только в большей степени централизованной, но и более сложной, чем у других народов Кавказа.

Другие народы составляли общества с фрагментарной политической структурой. Одни, как кабардинцы, жили в. социально дифференцированном обществе. Кабардинская знать разделялась на пши, которых русские называли князьями, и уорков, дворян более низкого звания, которых русские называли уздени. К князьям относились с величайшим почтением, но никто из них не был избран править остальными. Употребление термина «уздень», которым русские обозначали кабардинцев, свидетельствует о невежестве колонизато ров: они очень мало знали о тех народах, с которыми им пришлось иметь дело. «Уздень», термин тюркского происхождения, был дворянским титулом у кумыков и прочих тюркских народов Кавказа (карачаевцев и балкарцев), но не среди кабардинцев и других адыгов, создавших целую иерархию титулов низшего дворянства. В течение длительного времени российские чиновники не знали того, что общественная структура кабардинцев на самом деле была значительно более сложной, чем они предполагали. Лишь в 20-е годы XIX в. в языке российской администрации нашла отражение более сложная иерархия кабардинской знати .

Местная знать жила за счет военной добычи, дани с завоеванных соседних народов, а также податей, выплачиваемых крестьянами. Дворяне жили в укрепленных поселениях в горах, где находились и принадлежащие им стада овец и табуны лошадей, а свободные крестьяне селились и занимались сельским хозяйством в плодородных долинах и на равнинах. Крестьянские поселения («кабаки») сохраняли определенную степень независимости до тех пор, пока занятия сельским хозяйством и рыболовецкий промысел позволяли им в обмен на военную защиту платить подати дворянам.

Чеченцы, как и некоторые другие народы этого региона, жили в социально недифференцированных демократических сообществах. Это были «вольные общества», группы поселений или семей, объединенных родством, территорией и взаимной клятвой; старейшины решали важнейшие вопросы на советах, а лучшие воины возглавляли набеги .

Впервые древние чеченские роды упоминаются в русских документах в 1587 г., когда посланцы, отправленные в Грузию, встретились в горах с тейпами (кланами) Мичкиз, Индили и Шубут. Первая фиксация слова «чеченец» в качестве этнонима относится к 1708 г.; оно отмечено и на карте России 1719 г. Чеченцы были известны своим соседям под различными именами: кумыки называли их «мичик» или «мишик» (по названию реки), кабардинцы - «шашан» или «чечен» (по названию селения), а грузины называли их «кисты». 9) Как и многие другие кавказские этнонимы, русские узнали слово «чеченец» от кабардинцев. Сами чеченцы пользовались самоназванием «нахчи».

Политические, социальные и языковые различия затрудняли взаимопонимание русских и коренных народов Кавказа, так что даже по прошествии многих лет их знания друг о друге продолжали оставаться весьма скудными. Глядя на народы Кавказа сквозь призму уклада своей собственной жизни, русские чиновники никак не могли понять, что может существовать народ без единого государственного правителя. Так, генерал-губернатору Кавказа П.С.Потемкину показалось открытием в конце XVIII в. то, что «а понеже из трех народов под названием чеченцев и кумык, никто не составляет настоящей нации, но каждое селение имеет своего владельца, свое управление, с некоторой малою отличностию» .

В свою очередь, обнаруживая полное непонимание централизованного характера российского государства, хан Шемахи в 1653 г. обращался в письме к астраханскому губернатору как к «владетелю», приписывая ему тот же статус, какой был у него самого, а в 1717 г. дагестанский шамхал Адил-Гирей в письме Петру 1 называл правителя Тарки «терским князем, обретающимся под державою вашей» .

Другим источником постоянного непонимания было низкое качество переводов. Коренные народы Кавказа часто имели лишь самое общее представление о содержании мирных соглашений. Мирные договоры, как и все остальные документы, сначала переводились на татарский - язык международного общения в Азии - и лишь затем на местные языки. Нехватка переводчиков была хронической проблемой, и местные чиновники часто жаловались, что «ставится поруха великая твоему государеву делу в толмачах, что послати в Шевкалы, Грузию, Тюмень, и Черкассы, и в иные земли толмачей нет» .

Качество переводов страдало и из-за некомпетентности переводчиков, и еще чаще - из-за искажения реалий и фактов. Так, например, письма, написанные местными правителями к государю, как к равному им по общественному положению лицу, всегда должны были подаваться в форме прошения на имя государя. А в 1658 г. один чересчур усердный переводчик записал, что представители шубутов (одно из чеченских обществ) принесли присягу в верности «по непорочной заповеди Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, яко в святом евангелии указуется» .

Часто не понимая содержания документов, которые они должны были подписать, местные правители тем не менее имели веские основания выполнять требования русских. Акт подписания договора часто сопровождался денежными выплатами и щедрыми подарками, по большей части в виде сукна и одежды. Если же казна была пуста, русские признавали это серьезной помехой для того, чтобы заставить местную знать, ожидающую раздачи подарков, поставить подпись на документах .

Искажение имен и названий, неверная передача оригинала и, как следствие, неверное понимание - все это вело к глобальному взаимному непониманию между русскими и народами Кавказа. Каждая из сторон воспринимала другую сквозь призму своей собственной политической системы и культуры, приписывая ей свои собственные черты. Поэтому российская политика на Кавказе должна пониматься не только как совокупность исходящих из столицы инструкций, но и как последовательные попытки наложить на кавказские реалии русские представления и русскую терминологию.

Подданные царя или его союзники?

Сразу после первых контактов с коренным населением российские чиновники начинали настаивать на том, чтобы руководители местных обществ присягнули в верности царю и признали себя его подданными. В 1589 г. комендант крепости Тарки передал шамхалу кумыков следующее распоряжение Москвы: шамхалу предписывалось отправить к царю посольство и просить о том, чтобы его считали подданным царя. Так как посланные не явились, коменданту Тарки было поручено предупредить шамхала о том, что царь собирается послать против него большое войско, так как «он нашего жалованья не поискал» .

Статус народа, находящегося в подчинении царю, закреплялся шертью (это тюркское слово, передающее арабское «шарт» - условие, пункт договора), документе, в котором перечислялись обязательства данного туземного народа. Этот документ подготавливался заранее и писался по-русски. Местные правители должны были предоставить своих сыновей и родственников в качестве заложников («аманатов»), поставить свои подписи под документом и, если они были мусульманами, поклясться на Коране - акт, который в глазах русских подтверждал статус народа как подданных царя . Более высокий статус Москвы не обсуждался даже в тех случаях, когда дело касалось христианских народов, так что, когда в 1588 г. грузинский царь Александр предложил российским посланникам, состоявшим при его дворе, также принести присягу верности от имени государя, его предложение было отвергнуто, и он должен был безоговорочно объявить себя «холопом государевым» .

Кавказские народы не разделяли эту точку зрения. Они рассматривали свои отношения с Россией как союзнические, что было закреплено в мирных договорах, предполагающих взаимные обязательства. Местные народы и властители брали на себя обязательство не нападать на русские пограничные селения и помогать русским в борьбе с их врагами, но они рассчитывали получить взамен военную поддержку в борьбе со своими собственными противниками, а также для обеспечения доступа к землям, которые они традиционно считали своими пастбищами и охотничьими заповедниками. В 1589 г. один из кабардинских владетелей Алкас, в ответ на требование русских доставить заложников и поклясться в верности, сказал: «Дожил де я до старости, и прежде всего веровали во всяком деле моему слову, а закладу есми и шертованья никому не давывал». Русские продолжали настаивать. Тогда Алкас посоветовался с приближенными и согласился заключить мир с Россией и послать близкого к нему человека в Тарки с тем условием, что русские будут платить ему, Алкасу, жалованье и позволят его людям свободно охотиться и ловить рыбу в реках, будут переправлять их через реки, а также в случае необходимости оказывать военную помощь. В глазах же русских эти соглашение выглядело так: Алкас поклялся в верности царю и подтвердил это тем, что предоставил заложника, который будет содержаться в Тарках. Неудивительно, что столь различное понимание природы этих взаимоотношений должно было в скорейшем времени привести к конфликту. И действительно, через несколько лет Алкаса обвинили в том, что он «в государево жалованье не укрепился, в чем правду дал и шерт учинил, то все порушил» .

Хотя Россия настаивала на том, чтобы подчиненные народы в качестве доказательства верности царю, а также для предотвращения вооруженных нападений, присылали аманатов, это редко давало положительные результаты. Барон Р.Ф. Розен отмечал, например, что «в крайностях, чеченцы жертвуют аманатами охотно для выигрывания времени» . И ранее, в 1714 г., когда правительству понадобилась реалистичное описание политической ситуации на Северном Кавказе, уроженец Кавказа и офицер русской армии князь Александр Бекович-Черкасский в письме Петру 1 недвусмысленно заявил, что «народ тот [кабардинцы] вольной есть, и никому иному не присутствует» .

В то же время народам Кавказа были хорошо известны вассальные отношения. В начале XIX в. Шора Ногмов, один из первых кабардинских этнографов, описал иерархические отношения горцев, являвшихся подданными кабардинцев и плативших им различного рода дань . Но почему кабардинцы должны были считать себя российскими подданными, если именно Россия ежегодно выплачивала им содержание, а не они России? Князь Бекович-Черкасский именно это имел в виду, когда объяснял Петру 1 характер отношений кумыков с Персией: «персияне, для опасения своего кумыкским князьям и шевкалом будто жалованье дают, и ежели разсудить их дело, то подобно дани, и расход великой шаха персидского владельцам кумыцким повсягодно бывает» . Даже признавая главенствующую роль России, кавказцы интерпретировали отношения с нею по аналогии с тем, что было принято в их собственном обществе. Столкнувшись с угрозой русской карательной экспедиции в 1779 г., владетели Большой Кабарды, тем не менее, отказались от присяги и заявили, что они всегда пользовались покровительством России как гости или союзники («кунаки»), но не как подданные. В конце концов, когда российские войска вошли в Кабарду, кабардинцы были вынуждены просить мира и безоговорочно присягнули в верности .

Неудивительно, что настойчивость, с которой Россия добивалась политической зависимости кавказских народов, подкупая местную знать или же угрожая войной, приносила одни разочарования. Местное население упрекали в «предательстве и хищничестве», и вассальные договоры подписывались заново. Но когда, что нередко случалось, русские не спешили оказывать военную помощь, подарки не доставлялись и ежегодные выплаты задерживались, а беглецов не возвращали, кавказцы в свою очередь обвиняли российские власти в нарушении договора. Это был циклический процесс.

Христианство

Появившихся на Кавказе в середине XVI в. русских колонизаторов и коренное население разделяла религия. То, что Россия была христианской страной, определяло и ее колониальную политику. Единственным христианским народом, имевшим свою государственность и находившимся по соседству с российскими границами на Кавказе, были грузины. Окруженные мусульманскими народами Кавказа и вынужденные платить дань то персам, то Османской империи, грузины часто выставляли поругание христианства как основание для того, чтобы снискать поддержку русских. Они просили русских освободить их от турок, захвативших их землю, или от шамхала и его соплеменников, называя их «неверными собаками», которые «христианский род в пленение и в неверствие ведут» .

В 1589 г., в то же самое время, когда Грузия обращалась за помощью к России, шамхал Дагестана, встревоженный быстрым продвижением русских, обратился к турецкому султану. Он писал, что русские захватили реку Терек, построили крепость и собираются послать против него большое войско. Он предупреждал, что русские могут захватить его землю и обратить его народ в христианство: «а только моей землею завладеют, а Дербени, Шамахе, Ширвани, и Гянже и всем городам что ты поимал у Кизылбашского, как устояти? Все те городы будут за царем Московским; а бусурман в тех городах высекут. И государева рать будет в соединенье с Кизылбашским и Александром царем [грузинским] , и придут на Царьгород с сей строны, а франки и Шпанской король с другие стороны, - и тебе как усидети самому в Царьгороде? Поймают тебя, а бусурман всех высекут, а иных в свою крестьянскую веру приведут, и - наша бусурманская вера вся разорится от тебя, только не вступишься за нас» .

В эпоху, когда религиозная принадлежность и государственность не были и не могли быть разделены, притязания на различные земли зачастую высказывались на основании общности религии. Представители России всегда выражали готовность предъявить права на западную Грузию, так как это была христианская страна. К подобной аргументации прибегали и турки, которые утверждали, что черкесы и кумыки были подданными Османской империи на том основании, что они были мусульманами . В 1645 г. один из правителей южного Дагестана, уцмий Кайтага, отвергнув притязания Москвы на то, что некие владельцы из северного Дагестана были российскими подданными, недвусмысленно выразил свою точку зрения так: «И вам буди ведомо: Казаналп и Бурак мусульманы, а мусульманом у христианского государя как в холопех быть, они холопи государя нашего шаховы» . Разумеется, он прибегнул в своих интересах к не соответствующей действительности аргументации. К середине XVII в. многие мусульмане оказались на территории Российской империи, равно как и многие христиане были подданными Османской империи.

Несмотря на пафос подобных заявлений, религиозной солидарностью часто жертвовали ради ближайших практических надобностей. Так, грузины в поисках поддержки в борьбе против шамхала, набеги воинов которого постоянно разоряли грузинские деревни, свои жалобные стенания по поруганному христианству обычно направляли в Москву. Но если подмога не приходила, они тут же обращались к персам или туркам. И христиане, и мусульмане использовали паломников как шпионов и манипулировали религиозными материями в политических целях .

Все действовавшие на Кавказе политические силы, включая русских, турок и персов, использовали религию в своих геополитических целях. Известно, что Османская империя нередко засылала сюда своих агентов, снабдив их письмами султана, призывающими местное население к восстанию против гнета русских. А из Санкт-Петербурга засылались эмиссары к христианам, которые жили в Османской империи и Персии, также призывавшие к восстанию .

И все же мусульманские государства, в отличие от российского, по большей части стояли в стороне от кавказских проблем, так что местным элитам, постоянно занятым междоусобными распрями, в борьбе друг с другом приходилось входить в сговор с «неверными» русскими. Тот факт, что одной только принадлежности к исламу было недостаточно для того, чтобы объединить народы Кавказа, стал еще более очевидным в 80-е годы XVIII в. во время первого крупного антирусского восстания, которое возглавил шейх Мансур. В ходе восстания один из представителей мусульманского духовенства обратился к российским властям с предложением убить Мансура за вознаграждение в 2000 рублей при условии, что его имя будет сохраняться в тайне. Царская администрация сочла это предложение заслуживающим того, чтобы дать ему 500 рублей. К восстанию также не присоединились авары, остававшиеся лояльными по отношению к России, и сохранявшие нейтралитет кабардинцы .

В то же время в сознании российских чиновников религиозная принадлежность народов Кавказа определяла их поступки и мораль. В начале XVI в. царские чиновники объясняли неспособность коренного населения Кавказа сохранять клятву верности тем, что они мусульмане и поэтому им невозможно доверять . Спустя два столетия, в 1784 г., генерал-губернатор П.С.Потемкин пришел к заключению, что кабардинцам более нельзя верить, так как они приняли ислам, но что их двуличная природа может объясняться незнанием догматов и ислама. До принятия ислама они были христианами, и если бы к ним были посланы хорошие проповедники, то, по мысли Потемкина, «без сомнения, скоро б они пролили свет благодати по всем народам рассеянным в горах» .

П.С.Потемкин не был первым, кто выдвинул идею «повторного крещения Кавказа». Так, наглядным свидетельством намерений Петра 1 стало строительство форта в северном Дагестане, которому он дал имя Святого Креста. Первая попытка проповедовать христианство среди местных жителей относится к 1744 г., когда было принято решение послать в Осетию миссионеров. Это держалось в тайне, и Сенат отдал распоряжение Синоду отобрать лишь грузинских, а не русских священников, и не давать им письменных инструкций, чтобы не вызвать подозрений турецких и персидских властей . Четыре года спустя появился анонимный рапорт о положении в Кабарде, подготовленный коллегией иностранных дел и основанный на сведениях, полученных от одного из кабардинских князей. В этом документе говорится, что кабардинцы всегда были христианами и что они происходят от украинских казаков, которые появились на Кавказе в XV в., а затем поселились в крепости Тарки и ее окрестностях. Известные в то время под именем черкесов или кабардинцев, они стали подданными царя, но позднее были завоеваны крымским ханом и обращены в ислам. Ко времени возвращения на берега Терека они уже забыли и свой язык, и христианскую веру. Авторы еще одного рапорта, составленного в той же коллегии в 70-е годы XVIII в., идут еще дальше и утверждают, что именно поэтому турки объявили кабардинцев своими подданными . И хотя характер подобных донесений был вполне абсурдным, они явным образом выражали намерения российских политиков: они давали правительству основания оспаривать притязания турок на то, чтобы подчинить себе кабардинцев, и узаконивали попытки русских «заново» обратить их в христианство.

Если одни считали, что обращение в христианство было оправдано тем, что народы Кавказа уже раньше были христианами, то другие полагали, что ислам получил среди них распространение потому, что они были когда-то христианами лишь номинально, а по сути оставались язычниками. Оба наблюдения вели к одному и тому же выводу: более активная миссионерская деятельность вернула бы местное население в лоно церкви . Но хотя предлагались самые разные планы того, как это сделать, все они остались неосуществленными .

В действительности Кавказ переживал не «рехристианизацию», а «реисламизацию». Новая волна исламского влияния стала результатом деятельности в середине XVIII в. дервишей, членов суфийского ордена Накшбандийа. Этим странствующим проповедникам ислама не было нужды ни в жилье, ни в деньгах, ни в поддержке правительства. Изгнанные из Персии, суфии проповедовали ислам (в аскетическом и не признающем компромиссов суфийском варианте) в горных селениях, где нашли благодарную аудиторию. Прямым результатом растущего влияния суфийского ордена на Кавказе стало антирусское и антихристианское восстание шейха Мансура в 80-е годы XVIII в. И хотя восстание не привело к желаемому результату, оно оставило неизгладимый след в памяти народов Северного Кавказа, став первым в ряду восстаний, называвшихся мусульманским духовенством газаватом (священной войной с «неверными»). Возраставшая экспансия русских в этом регионе толкала коренное население в объятия местного мусульманского духовенства, призывавшего к противостоянию под зелеными знаменами ислама.

Просвещение

Во 2-й половине XVIII в. российское правительство, по-прежнему ставя перед собой преимущественно политические и военные задачи, но в то же время стремясь повлиять на уклад жизни народов Северного Кавказа, стало применять новую тактику. В относящейся к 1778 г. записке Коллегии иностранных дел однозначно утверждалось, что «по ныне еще нужду не было близко иметь обращенным внимание здешнее на их внутреннее поведение, будучи довольствованость иметь только присвоением их в политическом или наружном отношении к здешней стороне» .

Но изменились не только цели российской политики. С середины XVIII в. российские интересы на Северном Кавказе стали представлять администраторы нового поколения - образованные и ориентированные на западные образцы военные и гражданские чиновники. Типичные представители эпохи Просвещения, воспитанные в духе тогдашних представлений о правовых отношениях, военной тактике и администрации, уверенные в превосходстве своей культуры, они принесли с собой новые идеи и новые методы управления.

Местные жители с их «дикими обычаями» и «испорченными нравами», «непостоянные и вероломные», казались их просвещенному взгляду не заслуживающими доверия из-за своей «ветренности и грубости» и того «хищного ремесла, к которому они расположены своей природой и воспитанием» . Это были не просто чьи-то предрассудки, а официальный взгляд на вещи. К жителям Кавказа, как и к другим подданным Российской империи, относились как к детям, что отразилось в официальном именовании кавказского губернатора, распространенном в конце XVIII в.: «опекун разных иноверцов» .

Конечно, дети могли вырасти и «исправиться», став верными подданными Российской империи и приобщившись к благам цивилизации, которые несли с собой, как им казалось, представители власти. В то время еще не получил распространение романтический взгляд на местных жителей как на «невинных детей природы» или «благородных дикарей», как это уже было принято в Новом Свете и как на них стали смотреть в России в XIX в. Как и всякие дети, они нуждались прежде всего в том, чтобы их контролировали, наставляли и ими бы управляли, и если они провинятся, их нужно было побранить и наказать.

Для достижения своих целей российские администраторы прибегали к самым разнообразным методам, начиная с классического «разделяй и властвуй», предполагавшего необходимость «всегда возбуждать распри и несогласия между кабардинцами, и недопускать чтобы обе партии прежде примирились, нежели то потребно будет», и заканчивая также общеизвестным «объединяй и властвуй»; если «в наших интересах было бы их распри примирять» . Описывая политику по отношению к чеченцам, П.Г. Бутков, российский историк XIX в., изучавший Кавказ, отмечал: «В то время наблюдаемо было правило древних римлян, что для пользы кавказского края ссорить между собою разных кавказских народов, дабы они, ослабляя свои силы, оставляли больше нас в покое. Вследствие сего поссорены от нас, разными образами, чеченские народы с ингушскими, и в июне 1783 сражались имев каждая сторона по 1000 человек» .

Один из наиболее амбициозных планов управления народами Кавказа был предложен губернатором Астрахани Петром Кречетниковым в 1775 г. Подобно своим предшественникам, он считал, что самым надежным способом искоренения варварских обычаев и усмирения местных жителей стало бы их обращение в христианство, что казалось легкоосуществимым, «и посредством сообщения нашего народа совсем их язык, яко не имеющий своего основания, и обычаи истребить». В Астрахани предполагалось построить школу для детей местной знати, а также способствовать развитию торговли с тем, чтобы местные жители освоились с ней и привыкли пользоваться деньгами .

Чтобы убедить петербургских чиновников в необходимости проведения на Кавказе более действенной политики, Петр Кречетников пояснял, что исследование местных природных ресурсов, в том числе плодородных земель, принесло бы доход казне. Кроме того, местные жители представляли собой дешевую рабочую силу: понятие прибыли было им неизвестно. А чтобы осуществить все это, российским властям нужно основать новые поселения вдоль всей границы от Кизляра до Моздока и наряду с российским войском разместить там местных жителей, разрешив смешанные браки. Таким образом под российским контролем находилась бы по крайней мере треть всего коренного населения, чей образ жизни, язык и обычаи со временем легко и безболезненно отомрут, а сами они станут подданными Ее Императорского Величества .

Сходные предложения выдвигались чиновниками и раньше, но план Кречетникова отличает особая тщательность проработки. Он отражает понимание религиозных, экономических, политических и культурных различий между двумя социумами: теми, кто занят строительством империи, и традиционными обществами Северного Кавказа. Коренное население рассматривалось как объект имперской политики, а его жизненный уклад как подлежащий изменению. Вместе с принятием христианства местные жители получали доступ к благам цивилизации и возможность стать полноправными российскими подданными. Соображения выгоды должны были прийти на смену чести, промышленность должна была изменить природный ландшафт, новым сельскохозяйственным культурам предстояло потеснить натуральное хозяйство, а русскому языку - родные языки жителей Кавказа. Мусульманам предстояло стать христианами.

Примерно в то же время Бенжамин Линкольн, представлявший интересы американцев, вел переговоры с индейцами Великих Озер. Он также верил в то, что дикарей нужно приобщать к цивилизации и что индейцы не имеют права стоять на пути прогресса. Конечно, ни Кречетников, ни Линкольн не были одиноки в своих воззрениях; оба были типичными представителями правящей элиты эпохи Просвещения. Правительство Екатерины в России и Джефферсона в Америке смотрели на ассимиляцию коренного населения сходным образом. Но капиталистическое американское общество основывалось на уважении к собственности и закону, что, как считал Томас Джефферсон, и должно было привести индейцев в объятия их сограждан-американцев . Условиями же вхождения в имперскую Россию, было служение коренного населения Кавказа государству и короне, обращение в христианство и полная культурная ассимиляция. Однако в конце XVIII в. и российский, и американский взгляд на вещи оставались по большей части политическими идеалами. Для американцев оказалось значительно более удобным не ассимилировать коренное население, а просто истребить его. Осуществлению же российской политики, заселению Кавказа и исследованию его природных богатств, мешало отсутствие средств.

Колониализм

К концу XVIII в. Россия достигла несомненного военного превосходства на Северном Кавказе. Протянувшиеся цепью укрепления, объединенные к 1800 г. в единую линию обороны, охраняли недавно приобретенные территории. Теперь жители крепостей и фортов и поселенцы, находившиеся внутри линии обороны, были защищены от постоянных набегов, а новая военная тактика использования нерегулярных войск и легкой артиллерии позволяла успешно проводить наступательные операции. Увеличивающееся присутствие российских войск в регионе, военное превосходство русских и их крепнущее влияние в местной торговле были очевидными следствиями русской экспансии. Ее менее предсказуемыми и менее известными последствиями стали изменения направления и структуры миграции.

Под миграцией всегда понималось передвижение поселенцев из России на Кавказ. Но существовала и другая миграция, которая была также очевидным результатом колониальной политики России: передвижение коренных жителей в сторону российских фортов и городов. Местная знать спасалась бегством от правосудия или искала выгодных условий военной службы; крестьяне и рабы бежали от непосильного труда - грузины и армяне, купленные местными жителями у их соседей, стремились на свободу, к таким же христианам, как они сами. Настоятельные просьбы и требования вернуть беглецов, как и угрозы расплаты в случае, если они не будут возвращены, не действовали на власти, которые полагали, что беглецы, обращенные в христианство, не могут быть возвращены. Российское правительство поощряло принятие христианства, так что многие беженцы были занесены в список новообращенных в православие, несмотря на то, что они почти ничего не знали о своей новой религии и продолжали придерживаться прежних верований .

К середине XVIII в., со строительством крепости в Моздоке, находившейся неподалеку от кабардинских селений, положение дел с выдачей беженцев приобрело новый оборот. Отчаявшиеся кабардинские дворяне жаловались, что они не могли больше удерживать под контролем людей, которые угрожали, что сбегут в Моздок, Кизляр или Астрахань и там перейдут в христианство. Другие жаловались, что многие уже сбежали и осталось так мало людей, что работать больше практически некому .

Когда некоторые из недавно принявших православие, не удовлетворенные новыми обстоятельствами жизни, бежали обратно в Кабарду или чеченские селения, российские власти в свою очередь настаивали на возвращении беженцев, но теперь уже кабардинцы и чеченцы отвечали им отказом. Возвращение в родные селения было делом непростым и не получило широкого распространения; в записке, направленной в Коллегию иностранных дел в 1770 г., говорилось, что кабардинцы действительно терпели значительные убытки в связи с потерей части их населения. Обычно кабардинцы платили около 100 рублей за каждого пленного, и потеря 1000 пленных выливалась в значительную сумму денег. Правительству предлагалось вернуть мусульманских беженцев и заплатить компенсацию в 60-70 рублей за каждого из тех мусульман, которые хотят перейти в православие, и 50-60 рублей за каждого христианского беженца, умиротворив тем самым кабардинских владельцев .

Другой, более существенный аргумент в пользу возвращения беженцев с Кавказа, был представлен в секретном рапорте, составленном комендантом кизлярской крепости. Он докладывал, что в 1768 г., накануне войны с Османской империей, крепости Кизляр и Моздок, как и казацкие городки на границе, были плохо укреплены и имели недостаточно войска. И если бы местные народы получили поддержку Крыма, они могли бы нанести существенный урон российским силам. По его мнению, российской стороне не следовало принимать сбежавших мусульманских крестьян: это позволило бы приобрести лояльность кабардинских дворян, которые могли оказать помощь русским в охране границы . На протяжении всей второй половины XVIII в. чеченские старейшины также многократно обращались с жалобами к русским властям, прося, чтобы те вернули беженцев или заплатили компенсацию. В 1747 г. русские, в ответ на жалобу, поступившую из Чечни от Арасланбека, заявили, что его беглые рабы были христианами. Арасланбек объяснял, что он купил этих рабов у ногайцев и не знал, что они были христианами.

Местные владельцы получили временную передышку, когда в 1771 г. Екатерина II лично написала письмо кабардинцам, пытаясь, как обычно, примирить идеи, заимствованные из книг западных философов, с никак с ними не сообразующимися российскими реалиями. Хотя она патетически заявляла, что не знает такого закона среди людей, который предписывал бы отказывать тем, кто хочет принять христианство, ей все же пришлось уступить кабардинцам, требовавшим возвращения крестьян, на том основании, что они-де неспособны воспринять христианское вероучение и, кроме того, нужны для работы на своих хозяев .

Российская политика предоставления убежища беженцам естественным образом вела к конфликту между местными дворянами и простым народом. Манипулирование социальными различиями позднее стало отправной точкой имперской политики на Северном Кавказе. Раздувая конфликт внутри местного общества, российское правительство стремилось ослабить владельцев и таким образом увеличить свое влияние среди местного населения . В разные моменты соображения сиюминутной военной необходимости заставляли правительство придерживаться политики невмешательства.

Так, в 1778 г. Коллегия иностранных дел отвергла как практически невыполнимое предложение астраханского губернатора защитить кабардинский народ от жестокого обращения с ним владельцев и переселить их в Сибирь, в пограничные области. Коллегия ответила губернатору, что отношения низшего класса и владельцев находились вне компетенции России и что вмешательство в эти вопросы означает нарушение права кабардинцев на частную собственность и может вызвать обеспокоенность крымского хана и Османской империи. Далее в инструкции говорилось: «А то что могут подвластные кабардинские люди произвести бунт и владельцев своих перебить, то тут ничего не потеряется, но еще будет выигрыш, когда владельцев кабардинских убудет, но нареканию и неудовольствию к здешней стороне не будет никакого» . Через несколько лет, когда русское правительство было уже в меньшей степени обеспокоено опасностью возникновения конфликта с Портой и стремилось соблюдать видимость честной игры, князь Г.А. Потемкин-Таврический приказал главнокомандующему русскими войсками на Кавказе, генералу П.С.Потемкину, отвечать отказом на все запросы кабардинских владельцев о возвращении их беглых людей. «Отделение черни от владельцов - добавил он - почитаю надежным средством к обеспечению границ наших» .

Но российское правительство не могло бесконечно сталкивать друг с другом владельцев и простой народ, оставаясь при этом в стороне. По мере увеличения российского влияния в регионе власти все чаще оказывались в центре проблем местного населения, что заставляло их принять чью-то сторону. В 90-е годы XVIII в. правительство сочло целесообразным искать опору в среде местной знати, и ее представители были выбраны в только что организованные местные и приграничные суды. Конечно, тут пришлось пойти на некоторые уступки. Так, владельцам наконец было позволено пересекать российскую оборонительную линию, чтобы пасти своих лошадей. Но при этом соблюдались и некоторые предосторожности: они могли пересекать границу, только получив специальное разрешение командующего российскими войсками на Кавказе, и им. запрещалось провозить с собой оружие .

Способ, каким была заселена пограничная зона, отражал политику России на Кавказе. Первоначально беженцы - уроженцы Кавказа были рассредоточены по различным русским фортам и казачьим поселениям вдоль границы. Но близкое соседство новых поселений с деревнями, в которых они жили раньше, оказалось слишком опасным, поскольку местные владельцы постоянно организовывали набеги на пограничные селения с тем, чтобы вернуть беженцев. В 1750 г. правительство издало указ, согласно которому беженцы, перешедшие в православие, должны были переселиться вглубь России, подальше от границ, и жить там среди русских, у которых они переняли бы сельскохозяйственные навыки, а также служили бы в армии. И вскоре одни новообращенные были отправлены на поселение к донским и поволжским казакам, а другие - в Тамбовскую губернию, где стали государственными крестьянами. Но даже Волга и Дон, как оказалось, находились слишком близко от Кавказа, чтобы предотвратить побеги новообращенных беглецов, так что для поселения пришлось выбрать другие, более отдаленные места в Оренбургской губернии и в Сибири.

Продолжая укреплять границу, в 1762 г. правительство приняло решение, согласно которому новообращенным беженцам отводилась важная роль в заселении пограничных областей на Кавказе. В своем докладе императрице Екатерине II Сенат предложил с целью укрепления района Кизляра построить новый форт, в котором должны жить обращенные в православие осетины и кабардинцы. В этом форте предполагалось построить церковь, а священник ее прихода должен был совершать поездки к горцам и проповедовать среди них христианство. Предлагалось, далее, поселить на Кавказе грузин, армян и представителей других народов, исповедующих христианство, с тем, чтобы развивать шелководство и другие виды промышленности, причем каждому народу было бы позволено жить отдельно от других и строить собственные церкви.

Поселившимся в Моздоке католикам правительство предоставило кредит на строительство церкви. Сюда не допускались только мусульмане : граница Российской империи должна была разделять христианский и мусульманский мир. Но реальность, как всегда, была далека от идеала, и нехватка поселенцев в средств заставляла Правительство селить здесь не только тысячи крепостных и государственных крестьян, но и татар, и калмыков .

Растущее число русских городов и фортов, поселенцев и солдат быстро меняло традиционный пейзаж региона. Изменение ландшафта и окружающей среды было неразрывно связано с военными и политическими задачами России. В 1768 г. генерал Потапов приказал снести плотину на одном из притоков Терека. Вода, которую кумыки использовали для орошения полей, теперь должна была окружить, тем самым укрепив его, форт Кизляр . Строительство Моздока в начале 40-х годов XVIII в. вызвало нарекания кабардинцев, которые требовали, чтобы форт был снесен, поскольку «оное строение в таком месте заведено, где мы рубим лес и скот наш пасется; и вашему величеству опасности ни от кого не настоит и нам обиды быть не может» . Но у правительства было другое мнение на этот счет.

В результате возведения новых оборонительных сооружений местные жители оказались полностью зависимыми от воли местных властей. Теперь русские контролировали доступ к пастбищам, которые коренные народы всегда считали своими, лесам, местам рыбной ловли и, конечно, к новым рынкам. Генерал П.С.Потемкин, осуждавший жестокую эксплуатацию кабардинских крестьян, считал жалобы владельцев на то, что возводимые укрепления стесняют свободу их действий, пустыми разговорами: «утеснением почитают они то, что оружие наше служит преградою их бесчеловечия». Было бы любопытно узнать, как оценивал генерал положение русских крепостных.

Новоприобретенные земли пустовали недолго. Вскоре появились указы, предписывающие последовать примеру Новороссийской губернии и распределить земли у полосы обороны. Были предложения использовать земли вдоль Терека для сельского хозяйства, под виноградники и для строительства заводов по производству шелка. Земли близ Моздока были поделены между казаками, поселенцами из России и беженцами с Кавказа . Со временем раздел земель был завершен. Пастбища, бывшие общей собственностью местных жителей, превратились в крестьянские хозяйства - индивидуальную собственность русских. А опасная когда-то граница стала частью Российской империи.

В данной статье, я попытался показать некоторые недостаточно изученные аспекты российской колонизаторской политики на Северном Кавказе.

В отличие от других империй боровшихся за влияние в этом регионе - Османской и Персидской - Россия проводила планомерную и последовательную колонизацию, используя самые разные, как военные, так и не военные средства. В этой последовательности и упорстве заключалась сила российского колониализма, который стремился не просто поставить местные общества в вассальную зависимость, но и полностью преобразовать их, заставить их принять чужую систему понятий, организацию и чужую религию.

И именно эта глубина производимых российской колониальной политикой преобразований, последовательное разрушение ею традиционной социальной ткани, угроза, исходившая от нее для всего строя жизни северокавказских обществ и их религии, приводит к тому, что кавказские народы начинают все более видеть в исламе ту силу, которая может помочь им отстоять себя и противостоять все более опасной угрозе. Характер будущих конфликтов уже обозначился.

Три года назад один высокопоставленный российский администратор в интервью немецкому журналу «Der Spiegel» заявил: «История так захотела, чтобы Кавказ стал частью России» . Этот антиисторический, националистический и исполненный романтизма взгляд на вещи был сформулирован никем иным, как Вячеславом Михайловым, министром по делам национальностей, в чьи обязанности входил контроль за соблюдением прав нерусского населения Российской Федерации.

Такое отношение к делу, будь оно результатом равнодушия или просто невежества, указывает на существование более важной проблемы: на отсутствие серьезного открытого обсуждения истории отношений России и народов, живущих на территории бывшего СССР, изучения причин, вызывающих претензии нерусского населения России и рост националистических движений.

Как и другие имперские государства. Советский Союз развалился под тяжестью собственного веса. Главный вопрос сейчас - сколько времени понадобится новой России для того, чтобы освободиться от мешающего ей колониального наследия старой России.

Примечания

1. Барон Р.Ф. Розен. «Описание Чечни и Дагестана, 1830 г.». В: «История, география и этнография Дагестана, 18-19 вв. Архивные материалы». Под ред. М.О.Косвен и Х.Хашаевой. Москва: «Восточная литература», 1958. С. 283.

2. Характерный пример являет собой Хан-Гирей, уроженец Кавказа и офицер российской армии. В 1836 г. он подал государственным чиновникам свои «Записки о Черкессии». В числе прочих документов эта рукопись в течение четырех лет находилась на рассмотрении у высочайших российских должностных лиц, пока император Николай 1 не вынес свою резолюцию и не счел «публикацию неудобной». Рукопись содержалась вдалеке от посторонних глаз и оставалась в архиве до 50х годов XX в., когда она была обнаружена. Эта рукопись не опубликована и по сей день. См. М. О. Косвен. «Этнография и история Кавказа». Москва: «Восточная литература», 1961. С. 196-198; Хан-Гирей. «Избранные произведения». Нальчик: «Эльбрус», 1974. С. 15-18.

3. По-видимому, даже сейчас не все могут отбросить этот груз прошлого. Так, составитель и редакторы документов, опубликованных в 1997 г., заверяют читателей в том, «что доминантой ранних контактов между Россией и чеченским народом были взаимная заинтересованность и искреннее стремление к прочному и верному союзу» («Русско-чеченские отношения [вторая пол. XVI-XVII в.]. Сборник документов». Сост.е.Н.Кушева. Москва: «Восточная литература», 1997. C.I).

5. Здесь можно провести аналогию лишь с двумя эпизодами российской истории, когда соответствующими привилегиями была наделена семья купцов Строгановых, участвовавших в освоении Сибири в 60-е гг. XVI в., а также Российско-американская компания, управлявшая Аляской с 1799 г. по 1867 г., пока Аляска не была продана Соединенным Штатам.

7. «В.К.Карганов. «Общественный строй адыгских народов». Москва, 1967.
С. 180-181. В то время в переводах на русский язык для передачи местных социальных терминов либо использовались тюркские языки либо они русифицирова лись и часто передавались неверно (Г.М.-П.Оразаев. «Тюркоязычные документы из архива Кизлярского коменданта - источник социально-экономической истории народов Северного Кавказа». В: «Источниковедение и текстология Ближнего и Среднего Востока». Москва, 1984. С. 182.

8. В конце 70-х гг. нынешнего века, пытаясь представить чеченское общество как социально более развитое, советские ученые отрицали существование «родового строя» у чеченцев и настаивали на том, что их общество было феодальным и имело сословия. См. «Социальные отношения и классовая борьба в Чечено-Ингушетии в дореволюционный период (Х1-ХХ вв.)». Грозный, 1979.

10. «Кабардино-русские отношения». Т. 2, № 256. С. 364.

11. «Русско-дагестанские отношения XVII-первой половины XVIII вв. Документы и материалы». Махачкала, 1958. № 87. С. 191; № 97. С. 226.

12. «Сношения России с Кавказом». № 10. С. 77. В 1719 г. Коллегия иностранных дел в ответ на жалобу астраханского губернатора Артемия Волынского сообщал, что не имеет в своем распоряжении переводчиков, которых можно было бы послать в Астрахань, и что губернатору придется прибегнуть к помощи тех, кого он сам сможет найти («Российский государственный архив древних актов [далее РГАДА]. «Кабардинские, черкесские и другие дела». Фонд 115, 1719 г., № 3, II. 4ob. (?), 10).

13. Русско-чеченские отношения (вторая пол. XVI-XVII в.)». № 108. С. 198-199.

14. «Кабардино-русские отношения». T.I, № 165. С. 264.

15. «Сношения России с Кавказом». № 10. С. 79, № 12. С. 112.

16. Подробнее об этом см. Michael Khodarkovsky. «From Frontier to Empire: The Concept of the Frontier in Russia, 16-18th Centuries».B Russian History, 19 (1992). Pp.115-128.

17. «Сношения России с Кавказом». № 4. С. 40-41.

18. Там же. № II. С.142-143. № 19. С.305.

19. P. Ф. Розен, барон. «Описание Чечни и Дагестана, 1830 г.» С. 283-286.

20. Русско-дагестанские отношения XVII - первой половины XVIII вв.», № 96. С.224.

21. Ш.Б. Ногмов. «История адыгейского народа». Нальчик, 1958. Арт. 26, № 27. С. 187. См. также «Кабардино-русские отношения». Т. 2, № III. С.141.

22. «Русско-дагестанские отношения XVII-первой половины XVIII вв.» № 96. С.225.

23. «Акты, собранные Кавказскою Археографическою комиссиею». Т. 1-12. Тифлис, 1866-1883. T.I. С. 91. Подробнее о понятии «кунак» см. В.К. Гарданов. «Общественный строй адыгских народов». С. 289-326.

24. «Сношения России с Кавказом». № 6. С. 53-62. С подобным обращением выступал и армянский епископ Мартин, просивший защитить армян Дербента, которых, как они утверждали, заставили перейти в мусульманство. («Центральный государственный военно-исторический архив» [далее ВИА]. ВИА, № 18472, 1 3 (?).

25. «Сношения России с Кавказом», № 12. С. 203. Подобные призывы о помощи, обращенные к кому можно только было раздавались достаточно часто. Так, в 50-е гг. XVIII в., когда шамхал не мог рассчитывать на помощь султана, он обратился с просьбой о защите одновременно и к персам, и к русским (П.Г.Бутков. «Материалы для новой истории Кавказа, с 1722 по 1803 год». Санкт-Петербург, 1869. T.I. С.254). А в 70-е и 80-е гг., ввиду образовавшегося российско-грузинского союза, правители Дагестана и Азербайджана вновь обратились за помощью к Стамбулу («Osmanii Devleti ile Azerbaycan T..urk Hanliklari Arasindaki M..unasabetlere dair Arshiv Belgeleri». Vol.1 [1578-1914]. Ankara, 1992. Pp.62-93).

26. «Кабардино-русские отношения». T.I, № 6. С. 14-15; № 12. С. 23-25; «Сношения России с Кавказом», № 33. С. 572.

27. «Русско-дагестанские отношения XVII-первой половины XVIII вв.», № 79. С. 174.

28. «Сношения России с Кавказом», № 4. С. 26-27, 37. В 1775 г. один российский чиновник в Астрахани предложил российскому правительству под предлогом восстановления православных церквей начать строительство города Татартюп стратегически важного пункта близ грузинской границы, что позволило бы контролировать Кабарду («Кабардино-русские отношения». Т.2, № 220. С.314).

29. В 1784 г. российские агенты были отправлены к армянам Карабаха и Карадага с тем, чтобы убедить их что они могут рассчитывать на поддержку России, если они захотят избавиться от ига персов. См. ВИА Ф. 52, оп.1, Д.350, ч.4; д.72, пт.1, л.1.

30. Там же, д.72, ч.1, л.197, 203 об.

31. «Сношения России с Кавказом», № 20. С. 305.

32. «Кабардино-русские отношения». Т. 2, № 256. С. 360, 362.

33. «Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного исповедания Российской империи». Т.2. (1744-1745); 123-128, № 651; 310-313, № 805.

34. «Кабардино-русские отношения». Т.2, № 116. C. 147-148; № 221. С. 318. Существовавшие еще раньше притязания Москвы на Северный Кавказ засвидетельствованы в письменных инструкциях, которые были даны посланникам, отправлявшимся в 1554 г. в Польшу: если их спросят, почему Москва считает черкесов своими подданными, следует ответить, что черкесы были беженцами из Рязани и поэтому - российскими подданными. (С.М.Соловьев. «История России с древнейших времен». Москва, 1960. Т.3. С.515). В 1594 г. царь Федор объяснял в письме турецкому султану, почему Россия возвела на Кавказе новые крепocти, тем, чтобы кабардинские князья, черкесские князья, живущие в горах, и шамхал были от века подданными московских царей («Кабардино-русские отношения». T.I, № 43. С.71).

35. Б.Ф.Пфаф. «Материалы по истории осетин». Т. 5. В: «Сборник сведений о кавказских горцах». Тифлис, 1871. С. 95.

36. «Кабардино-русские отношения». Т. 2, № 227. С. 329.

37. Там же. Т.2, № 225. С 324; № 256. С.359-363. В 1768 г. кабардинские дворяне жаловались на то, что комендант Кизляра генерал-майор Н.А.Потапов не поехал на встречу с ними в Моздоке и написал им, что говорить с такими людьми как они - ниже егo достоинства (Там же, 199-200. С.276-277.

38. ВИА. ф. 52, оп. 1, д. 264, л. 32; д. 286, и. 3, 11.2, и др.

39. «Кабардино-русские отношения». Т.2, № 212. С.295, 297; № 227. С. 330.

40. П.Г.Бутков. «Материалы для новой истории Кавказа, с 1722 по 1803 год». Санкт-Петербург, 1869. Т.2. С.110.

41. Там же. Т.2, № 220. С.312, 316. Обращение в христианство североамериканских индейцев в конце XVIII в. также дикарей» (Richard White. «The Middle Ground. Indians, Empires and Republics in the Great Lakes Region, 1650-1815». Cambridge, 1991. P. 506).

42. «Кабардино-русские отношения». Т. 2, № 220. С. 313-315.

43. Richard White. «The Middle Ground». Pp. 470, 473-474.

44. «Русско-дагестанские отношения 17 - первой половины 18 века». № 80. С.177; № 84. C.180; «Кабардино-русские отношения». Т. 2, № 23. С. 23; № 94. С. 115; Michael Khodarkovsky. «Not by Word Alone: Missionary Policies and Religious Conversion in Early Modern Russia». In: Comparative Studies in Society and History 38, No. 2 (1996): p.267-293.

45. «Кабардино-русские отношения». Т. 2, № 98-99. С. 122-124; № 124. С. 167-168; № 212. C.298.

46. Там же. Т. 2, № 175. С.236; № 212э. С.298-299.

47. Там же. Т. 2, № 202. С.282-284.

49. «Кабардино-русские отношения». Т. 2, № 213. С. 302.

50. Например, русскому офицеру связи, пребывавшему в Кабарде, среди прочего вменялась в обязанности пропаганда среди кабардинцев поддержки российского престола. Когда в 1767 г. более десяти тысяч кабардинских крестьян восстало против дворян и угрожало побегом, к ним был послан офицер, который должен был убедить повстанцев бежать от их хозяев и поселиться на российской территории. См. «Кабардино-русские отношения». Т. 2, № 194-195. С.269-273; № 212. С.298.

51. Там же. Т. 2, № 227. С. 331; № 223. С. 321.

53. ВИА ф. 52, оп. 1, д. 567, л. 42 (?); АВПРИ «Ингушские дела». ф. 114, оп. 1.

55. РГАДА «Сенат». ф. 248, п. 113, д. 1257, листы 1, 19, 20; АВПРИ «Кизлярские и Моздокские дела». ф. 118, п. 1, д. 1; «Кабардино-русские отношения». Т. 2, № 164. С.218-219.

56. ПСЗ 22, № 16, 194. C.388-392; Н.Н.Пальмов. «Этюды по истории приволжских калмыков 17 и 18 века», Астрахань, 1932, ч. .5, С. 6.

57. И.А.Гольденштедт. «Географическое и статистическое описание Грузии и Кавказа». Петербург, 1809. С. 4.

58. «Кабардино-русские отношения». Т. 2, № 99. С. 123.

60. Там же. Т. 2, № 188. С.255-256; № 251. С.355; № 256. С.361.

61. «Дон и степное Предкавказье, 18 - первая половина 19 века. Заселение и хозяйство». Ростов-на-Дону, 1977. С. 61.

62. Der Spiegel, № 34, August 21, 1995. S.126.