Эта статья московской журналистки, которая опасаясь гонений, так и не отдала ее в печать. Статья передана в редакцию портала сотрудницей благотворительного фонда «Помоги одному человеку» Ханой Деметровой, гражданкой Чехии. Именно она была инициатором и организатором визита 14 профессоров и докторов медицинских наук, которые приехали в октябре 2007 года в Чечню и Ингушетию на обследование тяжело больных детей. Итогом их визита стал возможен выезд более 70 детей на лечение в лучшие клиники Москвы. Интернет-порталы «Teptar.com» и «Ingushetiya.ru» патронируют детей, попавших на лечение в Москву. Но часто бывает, как в истории, которая описана ниже, когда родители с больными детьми попадая в этот огромный мегаполис, не зная своих прав, вынуждены бывают бороться не за жизнь ребенка, а с проблемами, которые преследуют их. В последующем мы будем выкладывать на сайте адреса, телефоны благотворительных фондов, основные законы по охране жизни и здоровья детей.
***
В мае 2007 года в Чечню приехала группа из 9 кардиологов для консультации детей. Среди осмотренных была девочка 17 лет, Асет Мугаева, у которой на руках был вызов на операцию в клинику института имени Бакулева по поводу дефекта межпредсердной перегородки. Необходимость операции констатировали в Пятигорске, и ехать было нужно через неделю. Профессор Шаталов при осмотре обнаружил, что порока сердца нет, девочка здорова и в операции не нуждается.
Мать ребёнка не поняла, что приехавшие специалисты – врачи Бакулевского института, и поскольку у неё на руках был вызов в клинику Бакулева и квота, уже были куплены билеты, она решила съездить в Москву – чтобы окончательно убедиться, что порока нет.
В день приезда в Москву ей сообщили, что девочку будут оперировать немедленно, на следующий день. Мать девочки позвонила Хане из фонда «Помоги одному человеку», и она на следующее утро приехала в клинику, чтобы прояснить ситуацию. Софья Крупенко, начальник отдела качества лечения, обещала уточнить у Шаталова его мнение о необходимости операции. Но на следующий день девочку прооперировали, ничего не объясняя матери.
***
При осмотре в мае 2007 года группой кардиологов из клиники имени Бакулева детей в городе Грозном, у трехмесячной девочки Макки Абуевой была выявлена патология, требующая срочной операции. Врачи сказали, что она должна быть проведена в течение месяца. Сразу после отъезда специалистов в Москву, в Бакулева был выслан запрос на вызов, но девочка была принята только через два с половиной месяца. Сами врачи в Бакулева были возмущены такой отсрочкой – сердце девочки за это время пришло в такое состояние, что надежды на успех операции почти не осталось.
Девочка сразу после операции умерла. Чтобы похоронить ребёнка в соответствии с обрядом, тело нужно было везти домой. Морг бакулевской клиники затребовал за бальзамирование 8,5 тысяч рублей. Цинковый гроб обошёлся в 18 тысяч. Семья девочки очень бедная, и деньги Хана была вынуждена срочно искать в благотворительных фондах.
***
Вообще врачи во время своего визита отобрали 12 детей, которым операция была нужна в течение месяца, и ещё одну группу детей, которые могли ждать не больше 2-3 месяцев. Через неделю после осмотра сотрудник фонда «Помоги одному человеку» Хана приехала в Москву и передала эпикризы этих детей Софье Крупенко с просьбой срочно прислать на них вызовы.
В это время Хане в Москву позвонил замминистра здравоохранения Чеченской Республики с просьбой уточнить у Лео Бокерии, каким образом можно получить дополнительные квоты от Минздрава РФ. Бокерия во время своего визита обещал эти квоты обеспечить.
Хана передала просьбу в приёмную Бокерии и на следующий день замминистра сообщил ей, что уже ничего не нужно: Бокерия пригласил министра в Москву, чтобы обсудить всё лично. Министр приехал, и они с Бокерией решили, что получить дополнительные квоты трудно, и гораздо проще провести благотворительное мероприятие и собрать деньги у чеченских меценатов для благотворительного фонда «Лига национального здоровья», который возглавляет Лео Бокерия.
Через месяц после осмотра в Грозном детей благотворительное мероприятие состоялось. Организаторами было собрано 35 миллионов рублей. Первые почти пять миллионов были перечислены только через 3 недели после благотворительной акции. За эти почти два месяца детей из Чечни в Бакулева не принимали, мотивируя это отсутствием свободных мест. Первые дети были приняты только после перечисления этих пяти миллионов. Это были те, кого нужно было оперировать срочно. Несколько матерей с детьми, которых Минздрав направил в Москву сразу после акции, просидели в гостинице две недели и вернулись домой, так и не получив помощи.
***
Ася Эсмурзиева, мать Мубарака Эсмурзиева 12 лет, село Сурхахи
“Первые приступы у моего ребёнка начались в конце марта 2007 года. Из Ингушетии нас отправили в Москву, и мы лежали в Талдомской больнице. Нас там оперировать отказывались, поскольку у нас кроме экстрасистол в сердце, были ещё проблемы с кишечником, и как раз тогда было обострение. Мы пробыли в этой больнице больше месяца, и нас отправили лечиться домой – лекарства назначили. Мы вернулись домой, стали выполнять назначения, но мальчику с каждым днём становилось хуже. Он задыхался, у него постоянно мёрзли ноги. Мы обследовались ещё раз здесь, в Назрани, у Радимы Зурабовой, и она сказала, что ребёнку в таком состоянии нужна срочная помощь, откладывать операцию – большой риск. Я позвонила в Талдомскую больницу, своему лечащему врачу. Но там мне сказали, что с нашим диагнозом операция не нужна, и никуда ребёнка везти не нужно. Зурабова посмотрела ребёнка снова и сказала, что нужно искать способ вывезти его на лечение срочно, потому что в республике нет аппаратуры, чтобы даже продиагностировать его, а уж тем более невозможно ему помочь. И рекомендовала ехать в Бакулева – сказала, что там оперируют хорошо, и главное – быстро.
Я пошла в Минздрав Ингушетии, и мне там дали направление. На операцию Минздрав республики выделил квоту, а дорогу мы оплачивали сами. Перед выездом мы собрали все необходимые документы, снимки, справки и анализы, которые затребовала клиника.
В Бакулевской клинике мы показали свои документы, нас поселили в комнату матери и ребёнка, и мы пробыли там неделю. Стоило это за нас двоих по 500 рублей в сутки, и ещё мы заплатили 6300 за анализы, хотя перед этим они нам велели сделать их в дома, и мы привезли все результаты, которые они с нас требовали. Я со своими бумагами ходила каждый день, добивалась, чтобы нас принял врач, но за всё это время ребёнка так и не осмотрели. Мне говорили, что мест нет, очередь большая, и что нам нужно подождать приблизительно год, тогда нас примут по квоте. К тому моменту прошло уже четыре месяца с начала приступов. Я спрашивала нашего лечащего врача Воробьёву, что мне делать, чтобы операцию сделали быстрее? И она мне сказала, что квота из Ингушетии для них – туалетная бумага, а чтобы ребёнка прооперировали, нужно заплатить по договору наличными. И я согласилась – у меня не было выбора.
Мне сказали, что электрод стоит 150 тысяч рублей, и нам их нужно два. Плюс 50 тысяч стоит сама операция. В договоре, который мне дали в руки, была только одна цифра, и написана она была так, что было не понятно, единица впереди, или скобка. Номера на договоре не было, но стояла печать и подписи Лео Бакерии, директора центра имени Бакулева, лечащего врача Воробьёвой и экономиста клиники, фамилию которого я не разобрала.
Я посчитала деньги, и поняла, что триста тысяч нужно на электроды, 50 – на операцию, плюс около двух тысяч в день за гостиницу Бакулевского центра. Получилось примерно 400 тысяч рублей. Я не одна считала – все, кто там лежал, тоже знали, сколько требуется денег, и никто не спорил. Потому что когда ребёнок там, ты за него волнуешься и с врачом спорить не будешь. Одна женщина из Дагестана, которая лежала там же, заплатила по такому договору 450 тысяч рублей, и ещё одна, с Амура, 350 тысяч.
У меня таких денег, конечно, не было, и я очень просила, чтобы взяли сначала половину, которую тоже нужно было искать. Мне нужно было продавать дом, это нельзя сделать быстро. Нам сказали, что операция будет через две недели, и мы уехали домой.
У меня единственный сын. У нас считается, что сын в семье должен быть, хотя бы один, будь у тебя хоть пять дочерей. У меня три сына умерли, и дочка одна умерла – все очень маленькими, по разным причинам. И сын остался один. Я готова была всё продать, что у нас есть, да и вообще люди что угодно отдадут, чтобы спасти своего ребёнка. И мы всё продали – дом, скот, остались практически на улице, с мужем (он инвалид) и ещё двумя девочками. Сосед, который купил дом, дал нам несколько дней для выезда, мы стали собираться, а наш родственник повёз деньги в больницу. И в тот день, когда он уже был в Москве, мне позвонила Хана Демедерова, гражданка Чехии, сотрудник ингушского благотворительного фонда «Помоги одному человеку, и сказала, чтобы мы не отдавали деньги, потому что есть такой фонд – «Детские сердца», и у них можно попросить помощи.
Фонд «Детские сердца» согласился помочь, и запросил наш договор. Мы его им отдали, и они сразу спросили, почему договор пустой, без сумм. А я ведь с ним в Бакулевский центр в двухсотый кабинет ходила раз пять или шесть, и никто меня ни разу не спросил, почему у меня в этом договоре кроме цены электрода и подписей ничего нет. Точно такой же пустой договор мне велели в Бакулевском передать в «Линию жизни». Я передала не сама – один мой родственник его отнёс, и там у него эту бумагу взяли без вопросов, и сказали, что сейчас денег нет, но если будут – они позвонят. Не взяли её в таком виде только «Детские сердца».
Мы с Ханой позвонили к Софье Крупенко (начальнику отдела качества лечения клиники Бакулева), и сказали, что нам нужно срочно в «Детские сердца» направить договор на 350 тысяч, а он не заполнен. Софья перезвонила через двадцать минут взволнованная и сказала, что мальчик недообследован, что это ужас и кошмар, что пока никаких денег не нужно, а нужно срочно приехать в клинику.
Мы приехали, нас обследовали за десять минут, дали другой договор – на этот раз с цифрами, электрод в нём стоил 50 тысяч и был нужен один, и общая сумма была всего 158 тысяч. Нам сказали, что нужно сегодня заплатить эти деньги, а завтра положить ребёнка в клинику, чтобы сделать анализы и выяснить, нужна ли операция. В «Детских сердцах» сказали, что готовы оплатить всю сумму, но им не понятно, почему клиника не принимает квоту, и почему нужна ли операция, скажут потом, а деньги за неё нужно отдать сейчас. Мы тогда снова пошли к Крупенко, и она нас прямо спросила, понимаем ли мы, что если операция не понадобится, нам деньги никто не вернёт?
Мы с Ханой тогда решили пойти к Бакерии, и у него спросить, что это всё значит. Секретарь сказала, что он придёт через пять минут. Вместо него пришёл профессор Никонов и разговаривал с нами очень грубо. Он кричал на меня и на Хану, спрашивал кто она такая, какое у неё право вмешиваться и где её доверенность. А зачем ей от меня доверенность, если я сама рядом сижу? Пять часов мы сидели в приёмной и ждали Бакерию, но он так и не пришёл. Никонов всё это время от нас не отставал, привёл главного экономиста и врача Воробьёву. Врач Воробьева сказала, что я всё вру и что я плохо понимаю по-русски, а она никогда мне такую сумму -150 тысяч – не называла. На нас давили психологически, требовали оригинал договора, говорили, что не будут с нами разговаривать, пока мы не покажем оригинал, а когда мы пытались уйти, Никонов говорил «подождите» и убегал куда-то. Видимо советоваться. Но мы показали ему только копию, а оригинал на всякий случай доставать не стали и сказали, что его у нас с собой нет.
В шесть часов вечера нам сказали, что нас прямо сейчас срочно ждут врачи, а ребёнок у меня остался спать в гостинице – не вести же его в таком состоянии, если мы не к врачу идём, а в администрацию. Тогда нам говорят, что завтра его положат в клинику, но мы должны за анализы шесть триста заплатить. А мы уже платили эту сумму две недели назад, и нам, как выяснилось, сделали не все анализы, и требуют, чтобы мы платили снова. Хана спросила – что, ещё раз за то же самое деньги отдавать? И они тогда сказали, что больше не нужно платить.
Мы пошли к врачам без ребёнка. И они тут же говорят: нужно оперировать. Я говорю: как вы догадались? Анализы недоделаны, ребёнка вы не видели, утром нам сказали, что решение будет принято после дообследования – как вы можете его принять вот так, заочно? Но они сказали твёрдо – решение принято, операция нужна.
Позже мальчика всё-таки осмотрели, мы два дня сдавали анализы, некоторые – повторно, а потом нас положили в отделение. Чтобы я могла ухаживать за сыном, мне предоставили старое раскладное кресло, которое стояло в коридоре. Это стоило 250 рублей в день. Через неделю сделали операцию. Это было 30 июля. После неё мальчику стало намного лучше: он больше не задыхается, у него не мёрзнут ноги, и всё сейчас хорошо. Но поскольку у него была тяжёлая форма экстрасистолии, его нужно периодически обследовать, а оборудования в республике нет, значит нужно ехать в Москву снова.
Мы купили козу, потому что на корову у нас не осталось. И вернули деньги за дом соседу. Он дом возвращать не хотел, но старики его заставили, сказали, что надо. Он потребовал на 400 долларов больше – за моральный ущерб, и до сих пор на нас обижается”.
***
Через два дня после общения с профессором Никоновым Хане позвонили из Чечни и передали, что нужно срочно оперировать двухнедельного мальчика, на которого десять дней тому назад был отправлен запрос из Минздрава Чечни, а ответа до сих пор нет. Хана позвонила профессору Никонову с просьбой срочно принять ребёнка, так как по словам главврача детской республиканской больницы в Грозном, мальчик мог стать нетранспортабельным. Профессор Никонов стал кричать и возмущаться. Он утверждал, что никакого запроса в клинику не приходило, а Хана верит «им там в Чечне» и не доверяет коллективу клиники Бакулева. Это был вечер четверга. Хана помнила случай, произошедший буквально в марте, когда в Бакулевском центре отказались принять ребёнка в критическом состоянии в выходные, и он умер в понедельник в самолёте, о чём предупреждал главврач грозненской больницы. Поэтому в пятницу утром главврач грозненской больницы позвонил в клинику Бакулева, чтобы выяснить, что случилось с вызовом. С ним долго не хотели разговаривать, дежурная врач возмущалась, что чеченцы не дают спокойно работать врачам. Запрос на мальчика она нашла, но сказала, что вызвать его можно только на среду. Тогда Хана позвонила Софье Крупенко и прислала ей по факсу эпикриз мальчика. Крупенко после консультации со специалистами, велела срочно вылетать с мальчиком, и обязательно в сопровождении врача, поскольку малыш в критическом состоянии. Самолёта из Грозного в этот день больше не было, и вылет пришлось отложить до субботы. В субботу рейс задержался, и скорая помощь из Бакулевской клиники, которая приехала встречать ребёнка в аэропорт, не дождавшись самолёта, который уже был в воздухе, уехала. И мама с ребёнком и врачом почти три часа ждали машину в аэропорту. В субботу в 10 вечера мальчик наконец оказался в больнице. Слава Богу, жив.
Роза Мальсагова http://www.ingushetiya.ru/news/13692.html
